Неточные совпадения
Он понял, что
чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть,
тайну ее, может быть, еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попреков.
У Обломова не были открыты глаза на настоящее свойство ее отношений к нему, и он продолжал принимать это за характер. И
чувство Пшеницыной, такое нормальное, естественное, бескорыстное, оставалось
тайною для Обломова, для окружающих ее и для нее самой.
«Да не это ли —
тайная цель всякого и всякой: найти в своем друге неизменную физиономию покоя, вечное и ровное течение
чувства? Ведь это норма любви, и чуть что отступает от нее, изменяется, охлаждается — мы страдаем: стало быть, мой идеал — общий идеал? — думал он. — Не есть ли это венец выработанности, выяснения взаимных отношений обоих полов?»
Этот милый Свияжский, держащий при себе мысли только для общественного употребления и, очевидно, имеющий другие какие-то,
тайные для Левина основы жизни и вместе с тем он с толпой, имя которой легион, руководящий общественным мнением чуждыми ему мыслями; этот озлобленный помещик, совершенно правый в своих рассуждениях, вымученных жизнью, но неправый своим озлоблением к целому классу и самому лучшему классу России; собственное недовольство своею деятельностью и смутная надежда найти поправку всему этому — всё это сливалось в
чувство внутренней тревоги и ожидание близкого разрешения.
— Полно, папаша, полно, сделай одолжение! — Аркадий ласково улыбнулся. «В чем извиняется!» — подумал он про себя, и
чувство снисходительной нежности к доброму и мягкому отцу, смешанное с ощущением какого-то
тайного превосходства, наполнило его душу. — Перестань, пожалуйста, — повторил он еще раз, невольно наслаждаясь сознанием собственной развитости и свободы.
Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам
тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни наших мыслей и
чувств не здесь, а в мирах иных.
Вы хоть и облечены, я понимаю это, но это дело мое, мое внутреннее дело, интимное, но… так как я уж не скрывал моих
чувств прежде… в трактире, например, и говорил всем и каждому, то… то не сделаю и теперь из этого
тайны.
Несмотря на то, я очень его полюбил и совершенно ему доверился во всех моих
чувствах, ибо мыслю: на что мне
тайны его, вижу и без сего, что праведен человек.
Он заметил ее волнение, и вдруг у него захватило дух от радости. «Она проницательна, угадала давно мою
тайну и разделяет
чувство… волнуется, требует откровенного и короткого слова…»
Но, открыв на минуту заветную дверь, она вдруг своенравно захлопнула ее и неожиданно исчезла, увезя с собой ключи от всех
тайн: и от своего характера, и от своей любви, и от всей сферы своих понятий,
чувств, от всей жизни, которою живет, — всё увезла! Перед ним опять одна замкнутая дверь!
Конечно, остается недоступной человеческому уму
тайной боговоплощения, каким образом воплотившийся Бог мог так закрыть Божество человечеством, чтобы оказаться способным и совершить подвиг веры в Бога, и испытать человеческое
чувство богооставленности, но это показывает именно на глубочайшую человечность веры, ее исключительное значение и неустранимость подвига веры для человека.].
То, что сообщает религии
чувство бесконечной глубины и неизреченной
тайны, трансцендентный фон Бога, вне религии кажется такою же пустотой или «пограничным понятием», как Ding an sich в системе Канта.
Я заметил очень хорошо, что в нем боролись два
чувства, он понял всю несправедливость дела, но считал обязанностью директора оправдать действие правительства; при этом он не хотел передо мной показать себя варваром, да и не забывал вражду, которая постоянно царствовала между министерством и
тайной полицией.
Действительно, путаница всех нравственных понятий такова, что беременность считается чем-то неприличным; требуя от человека безусловного уважения к матери, какова бы она ни была, завешивают
тайну рождения не из
чувства уважения, внутренней скромности — а из приличия.
Меня никогда не покидало
чувство, что я и весь мир окружены
тайной, что отрезок воспринимаемого мной эмпирического мира не есть все и не есть окончательное.
Для меня характерно сильное
чувство, что этим принудительно данным миром не исчерпывается реальность, что есть иной мир, реальность метафизическая, что мы окружены
тайной.
Но эти короткие минуты побеждает
чувство глубины,
тайны, бесконечности.
Детское
чувство безусловного уважения ко всем старшим, и в особенности к папа, было так сильно во мне, что ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать
тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.
Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно, особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал ее и боялся выдать свое
чувство. Эта
тайная любовь тоже волновала Серафиму, и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, — у ней строгость как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
Помните, как в прошлом году я под осень гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала, что как скоро заговорила я с ней, едва открывая «
тайну», дух на нее накатил — вся задрожала, затрепетала, как голубь, глаза загорелись, и без
чувств упала она ко мне на руки.
Не раз заглядывала к Марье Гавриловне и матушка Манефа. Но и с ней не вязалась беседа у молодой вдовы. Сколько раз искушенная житейскими опытами игуменья пыталась вызвать ее на искреннее, откровенное признанье в сокровенных думах и затаенных
чувствах, всегда холодна, всегда безответна оставалась Марья Гавриловна. Сердечная скорбь ее
тайной повита и семью печатями запечатана.
Было ли во мне какое-нибудь сладострастное
чувство в то время, когда больная обнажалась на наших глазах? Было, но очень мало: главное, что было, — это страх его. Но потом, дома, воспоминание о происшедшем приняло тонкосладострастный оттенок, и я с
тайным удовольствием думал о том, что впереди предстоит еще много подобных случаев.
«И пусть, пусть она располагает, как хочет, судьбой своей, пусть выходит за своего Бьоринга, сколько хочет, но только пусть он, мой отец, мой друг, более не любит ее», — восклицал я. Впрочем, тут была некоторая
тайна моих собственных
чувств, но о которых я здесь, в записках моих, размазывать не желаю.
Какая
тайна пробегает по цветам, деревьям, по траве и веет неизъяснимой негой на душу? зачем в ней тогда рождаются иные мысли, иные
чувства, нежели в шуме, среди людей?
— Но ведь вы одни у меня, дядюшка, близкие: с кем же мне разделить этот избыток
чувств? а вы без милосердия вонзаете свой анатомический нож в самые
тайные изгибы моего сердца.
— Поглупее! Не называете ли вы глупостью то, что я буду любить глубже, сильнее вас, не издеваться над
чувством, не шутить и не играть им холодно, как вы… и не сдергивать покрывала с священных
тайн…
— Я не желаю компрометировать ни тебя, ни себя, — заметил он ей, — не все поймут то горячее
чувство, которое я питаю к тебе, а догадавшись о нашей связи, могут истолковать ее в дурную сторону для тебя и особенно для меня. Люди злы, а нам с ними жить. Мне даже делать между ними карьеру. Если ты любишь меня, то наша связь останется по-прежнему
тайной. Поверь мне, что это даже пикантнее. При настоящей полной моей и твоей свободе
тайна ни чуть ни стеснительна. Мы над нею господа. Так ли, моя дорогая?
Тайный, внутренний инстинкт привел его на то место, где он разошелся сегодня с Николаевым. Ромашов в это время думал о самоубийстве, но думал без решимости и без страха, с каким-то скрытым, приятно-самолюбивым
чувством. Обычная, неугомонная фантазия растворила весь ужас этой мысли, украсив и расцветив ее яркими картинами.
Обе они поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей с другим кузине, и сила этой любви усугублялась в их глазах силой непроницаемой
тайны, в которую облек свое
чувство юноша не только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
И это было правда.
Тайна этой поэзии состояла в удивительной связи между давно умершим прошлым и вечно живущей, и вечно говорящею человеческому сердцу природой, свидетельницей этого прошлого. А он, грубый мужик в смазных сапогах и с мозолистыми руками, носил в себе эту гармонию, это живое
чувство природы.
И он был с этою
тайной наедине несколько кратких мгновений… Впоследствии от них осталось только
чувство какого-то удовлетворения и странная уверенность, что тогда он видел.
По глубочайшему тогдашнему моему убеждению, обнаружение этой
тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и потому я, как человек еще молодой, несколько негодовал на грубость
чувств его и на некрасивость некоторых его подозрений.
В ее сердце едва только родилось то новое, нежданное
чувство, и уже как тяжело поплатилась она за него, как грубо коснулись чужие руки ее заветной
тайны!
Недаром веяло прелестью от всего существа его молодой жены; недаром сулила она
чувству тайную роскошь неизведанных наслаждений; она сдержала больше, чем сулила.
Она забыла осторожность и хотя не называла имен, но рассказывала все, что ей было известно о
тайной работе для освобождения народа из цепей жадности. Рисуя образы, дорогие ее сердцу, она влагала в свои слова всю силу, все обилие любви, так поздно разбуженной в ее груди тревожными толчками жизни, и сама с горячей радостью любовалась людьми, которые вставали в памяти, освещенные и украшенные ее
чувством.
Все добрые
чувства, вызываемые около колыбели и детства, составляют одну из
тайн великого провидения; уничтожьте вы эту освежающую росу, и вихрь эгоистических страстей как огнем высушит человеческое общество.
Нет
чувства мучительней
тайной грозы.
А когда подрастет
И страшную
тайну узнает,
Я верю: он матери
чувство поймет
И в сердце ее оправдает!
Такая любовь, такое
чувство не уживется в стенах кабановского дома с притворством и обманом. Катерина хоть и решилась на
тайное свидание, но в первый же раз, в восторге любви, говорит Борису, уверяющему, что никто ничего не узнает: «Э, что меня жалеть, никто не виноват, — сама на то пошла. Не жалей, губи меня! Пусть все знают, пусть все видят, что я делаю… Коли я для тебя греха не побоялась, побоюсь ли я людского суда?»
Разные власти и чиновники, у которых рыльце в пуху, стали сильно меня побаиваться и оказывать всяческие любезности, но ты хорошо поймешь то
чувство, которое заставляет меня уклоняться от восприятия их любезностей, а эта уклончивость еще более упрочивает в них убеждение, что я «
тайный агент».
Кто поджигает! — Тьма предположений, но ни одного положительного, верного ответа. Одно только
чувство немедленной и беспощадно-страшной мести невидимым,
тайным врагам с каждой минутой все более и более разгорается в массах народа.
Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлепанье мокрых тряпок, на дне оврага, в грязной щели, которую даже зимний снег не мог прикрыть своим чистым покровом, эти бесстыдные, злые беседы о
тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у меня пугливое отвращение, отталкивая мысль и
чувство в сторону от «романов», назойливо окружавших меня; с понятием о «романе» у меня прочно связалось представление о грязной, распутной истории.
Но
тайное и темное
чувство скрыто гнездилось в его сердце; он грустил нехорошею грустию.
Какими
тайными путями пришел он от
чувства гордой и безграничной свободы к этой нежной и страстной жалости? Он не знал и не думал об этом. И жалел ли он их, своих милых товарищей, или что-то другое, еще более высокое и страстное таили в себе его слезы, — не знало и этого его вдруг воскресшее, зазеленевшее сердце. Плакал и шептал...
С
чувством необычайной гадливости вспоминалась ему сцена между ним и покойной теперь молодой девушкой, когда он с ее
тайной в руках думал сделаться ее властелином.
При жизни отца он много думал о городе и, обижаясь, что его не пускают на улицу, представлял себе городскую жизнь полной каких-то
тайных соблазнов и весёлых затей. И хотя отец внушил ему своё недоверчивое отношение к людям, но это
чувство неглубоко легло в душу юноши и не ослабило его интереса к жизни города. Он ходил по улицам, зорко и дружественно наблюдая за всем, что ставила на пути его окуровская жизнь.
В душе, как в земле, покрытой снегом, глубоко лежат семена недодуманных мыслей и
чувств, не успевших расцвесть. Сквозь толщу ленивого равнодушия и печального недоверия к силам своим в
тайные глубины души незаметно проникают новые зёрна впечатлений бытия, скопляются там, тяготят сердце и чаще всего умирают вместе с человеком, не дождавшись света и тепла, необходимого для роста жизни и вне и внутри души.
— Если когда-нибудь, — сказал он, — сердце ваше знало
чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас
чувствами супруги, любовницы, матери, — всем, что ни есть святого в жизни, — не откажите мне в моей просьбе! — откройте мне вашу
тайну! — что вам в ней?..
Ей особенно хотелось оставить поскорее Москву, и когда Литвинов представлял ей, что он еще не кончил курса в университете, она каждый раз, подумав немного, возражала, что можно доучиться в Берлине или… там где-нибудь. Ирина мало стеснялась в выражении
чувств своих, а потому для князя и княгини расположение ее к Литвинову оставалось
тайной недолго. Обрадоваться они не обрадовались, но, сообразив все обстоятельства, не сочли нужным наложить тотчас свое"vetо". Состояние Литвинова было порядочное…
— Сама, сама… я и не жалуюсь, я не имею права жаловаться, — поспешно проговорила Ирина, которой, казалось, самая суровость Литвинова доставляла
тайную отраду, — я знаю, что вы должны осуждать меня, я и не оправдываюсь, и только хочу объяснить вам мое
чувство, я хочу убедить вас, что мне не до кокетства теперь…